Единомыслие после катастрофы («Gazeta Wyborcza»)
Польша > Польские Новости > Политика

Первая интерпретация катастрофы под Смоленском, которую я услышал, звучала так: это конец исторической политики. Я возразил - это лишь вмешательство реальности в систему фикций, каковой является политика. Но я согласился с тем, что эта политика является именно тем контекстом, в котором следует рассматривать катастрофу.

Приземление произошло согласно идее Варшавского Восстания. Пилот получил предостережение, что атмосферные условия не позволяют приземлиться, однако было решено, что бояться не следует, пунктуальное присутствие на мессе в Катыни важнее в данный момент, чем вопросы безопасности. Главный пассажир много лет проповедовал героизм, награждал отважных детей и сам подавал пример неустрашимости, требуя когда-то посадки в опасном регионе северного Кавказа. Земное притяжение под Смоленском оказалось сильнее этики героизма и привело к тому, что материя самолёта, а также человеческие тела в течение секунды подверглись деструкции.

Катынь стала центральным элементом польской исторической политики, важнее Варшавского Восстания, Подпольного Государства или «проклятых солдат». Катынское убийство имело место 70 лет тому назад, но комментаторы разных уровней умственного развития твердят хором - с небольшими стилистическими вариациями - что катастрофа под Смоленском - это «трагически проклятая Катынь», что в Катыни «нам пытались отрубить голову... и теперь тоже погибла элита нашей страны». Слышно также, что это «вторая Катынь». На разных телеканалах выступают особы, просящие или требующие, чтобы жертв катастрофы добавить к катынскому списку.

О чём свидетельствует это сближение авиакатастрофы с военным преступлением семидесятилетней давности? Если можно совершать такие мыслительные операции, это значит, что реальные события воспринимаются как символы или неясный текст, который можно интерпретировать как угодно. В этом символизме нельзя быть последовательным, какую-то разницу между реальным фактом и вымышленной абстракцией следует видеть, но она весьма ослаблена и размыта. Потрясающий цинизм, с каким поляки используют Катынь в психологической войне с Россией, не был бы возможен, если бы преступление воспринималось конкретно, экзистенциально, как факт, существующий в определённом месте и времени, люди его оплакивали с самого начала, государство много раз достойно почтило, сегодня это уже только воспоминание.

Из светской истории, где деяния имеет срок давности, легкомысленные поляки переносят Катынь в сферу псевдо-святости, где всё, что было когда-либо, может существовать бесконечно, при условии, что это символическое бытие поддерживается при помощи соответствующих ритуалов. Люди, которые погибли под Смоленском, летели, чтобы в Катынском Лесу совершить один из таких ритуалов. Если бы в Польше не было псевдорелигиозного культа Катыни, эти люди были бы живы. Тот, кто говорит, что поддержание культа стоило такой жертвы, тот мыслит как последователь архаической религии, требующей или позволяющей приносить идолам человеческие жертвы.

Катастрофа под Смоленском - не единственный ущерб, вызванный политико-религиозным культом Катыни. Профессор Владислав Маркевич говорит, что поляки тронулись на этом пункте. Я думаю, дела обстоят ещё хуже. Они сами себя морально отравляют. Лёгкость принятия решений об эксгумации останков заставляет задуматься о моральном здоровье этого общества. Существует, как известно, частный план изваять 22 тысячи статуй жертв Катыни в натуральную величину, а рядом создать экскурсионный центр. Бывший ксёндз, мнение которого спросили, синтезируя в своей душе польский католицизм и польскую светскую культуру, похвалил этот замысел, потому что «частную инициативу местного населения следует поддерживать».

Единственный разумный голос о польском культе Катыни, с которым я встретился, это голос замечательного историка Адама Замойского из Лондона, польского патриота, на его счастье, воспитанного среди англичан. То, каким образом представляется это преступление, он верно определил словом «порнография» («Порнография преступления», «Newsweek Polska», 4 апреля). Пусть историки исследуют, пусть родственники ездят на мессу в Катынь, «но делать из этого национальный культ? Это, по-моему, абсурд». Человек, отец которого погиб в Катыни, сказал Замойскому: «Я не поеду ни на какие глупые мессы в Катыни. Отец погиб, была трагедия, было преступление, но нельзя без конца рассуждать об этом и плакать над этим».

Катастрофа под Смоленском интерпретируется поверхностно, ведь в Польше траур, а в особенности «минуты раздумий» служат тому, чтобы не понимать. Интерпретация, возникающая в такие минуты раздумий, гласит, что от катастрофы будет такая польза, что наконец-то весь мир узнает о катынском преступлении. Зачем миру это знать и какая от этого выгода будет Польше, этого никто не знает, никто не пытается выяснить. Когда реальность воспринимается столь легкомысленно символическим образом, правда и ложь имеют равные права. Политик, который при жизни не имел шансов выиграть вторые президентские выборы, вследствие ошибки пилота становится «королям равным».

Согласно извечному политическому топосу, если у короля нет сына, после его смерти власть переходит к брату. Чем дольше длится национальный траур, чем более продолжается «минута раздумий», тем больше вероятность, что президентом станет брат. При демократии тот получает власть, кто способен убедительнее интерпретировать ситуацию в свою пользу. Брату трудиться не надо - в его пользу ситуацию непрестанно интерпретируют СМИ, священники, политики. Если бы удалось продлить «минуту раздумий» ещё на одну неделю, мы имели бы президента, избранного через аккламацию.

Бронислав Лаговский - философ, историк, профессор Института Философии и Социологии Педагогической Академии в Кракове.

(rus.ruvr.ru)


Польские новости